Рассылка

Получать обновления блога на е-мейл.
Е-мейл:

Мой вебсайт стоит337 479,65 руб

"Клуб кому за 50 в средствах массовой информации"

Архив

загрузка...

Search

Дед долгожитель. Янтарные четки.

Март 23rd, 2008 by info

— И всё-таки, дед, хоть приблизительно, сколько тебе лет?

— Мать рассказывала, что в том году, когда я родился, в горах был очень большой снег. А месяц смотрел рожками вверх.

Вот и все метрические данные деда Максима. Паспорта у него никогда не было. И когда его спрашивали, как же он без него живёт, отвечал:

— Пачпурт-мачпурт – это вам надо! А я Максме Минджия, меня итак вся Абхазия знает.

Дальше уже все вопросы о документе отпадали.

Было у него трое детей. Красавец-сын Баграт без вести пропал в Великую Отечественную. Дед оплакивал его всю жизнь – единственный продолжатель рода, фамилии. Дочери давно были замужем и сами уже имели внуков — Максим увидел семерых внуков и четырёх правнуков. Жена была вторая, русская Нина.

…Как они оказались под одной крышей — никто уже и не помнил. Она была кубанской казачкой, нетипичной, правда: высокая, худая и некрасивая. Только характер временами выдавал кровь.

Он был намного ниже неё ростом. Она – ни слова по-абхазски, он – полтора словечка по-русски, остальное – виртуозная жестикуляция. Потому, видно, и не разбежались, что среди водопада незнакомой речи каждый выуживал для себя пять – шесть ключевых слов, и этого было достаточно, чтобы понять главное. А пойми Нина всё, что он говорил на своём языке — может, ухватом и придушила бы! Между ними и так частенько вспыхивали «рукопашные бои», но после нескольких взмахов своими «древними крыльями», дед пускался в бегство. Пулей вылетал со двора и нёсся к старшей дочери, что жила – слава Богу! – через дорогу. При этом истошным голосом выкрикивая на родном языке одно слово: «Убила!»

Быт их со стороны казался анекдотичным. В разных углах маленькой кухни были и камин, и настоящая русская печь, которую Нина сложила своими руками. (Когда ссорились, каждый разжигал свой огонь). Местный колорит навсегда растворился в казацких чугунках, ухватах и горшках-банках-склянках на плетёном заборе. Дед Максим отчаянно отвоёвывал свой прежний уклад, но безрезультатно. Казачка даже мамалыгу приловчилась варить в горшке! Просил не позорить его хотя бы при людях – ведь есть нормальные котлы. Но это было уже её второй натурой. Выбрасывал — она их снова возвращала на место. Тогда однажды взял их все и закопал в лесу, а на вопрос: «Где горшки? Куда подевал?» — спокойно ответил:

— Никакой горшок-моршок я не знаю. Украли.

На сей раз казачка долго не ругалась и не жестикулировала, чтобы он её понял: взяла — и молча спрятала его янтарные чётки. Ещё до заката солнца, горшки, изгвазданные грязью, заняли своё привычное место на заборе.

Нина действительно была похожа на пришедшую в чужой монастырь со своим уставом. Приучала к своей кухне: в вареники с сыром вместо аджики клала сахар, убеждая, что так вкуснее, варила галушки, жарила картошку на сальных шкварках. Но ненавистнее борща для него не было ничего!

— Это кому, свиньям?

— Тю! Ты шо, дед, с ума сошёл!

Вечером, тайком от Нины, он переливал «баланду» в ведро и нёс в сарай свиньям. Потом она уже приноровилась варить себе маленькие порции, на один раз.

В огороде у них тоже была полная неразбериха. Нина ухитрялась между кукурузой сажать картошку – он, при очередной прополке, изничтожал её мотыгой всю до единой. Ругался, что этот сорняк уничтожит ему урожай кукурузы! Что делили, чудаки? Земли – гектар, возьми себе отгороди отдельное местечко и сажай что хочешь! Конечно же, в их жизни было много ладного, но эти каждодневные «мелочи» были настолько выпуклыми, что казалось, по-другому и не бывает.

Казачка любила выпить. Вина и чачи – про то и говорить незачем –немереное количество круглый год. В земле были закопаны огромные кувшины, откуда всегда можно было начерпать прохладного винца – красного или белого. А чача хранилась в десятилитровых стеклянных баллонах, тоже – подходи, кто хочешь, наливай – сколько надо! Нина и не отказывала себе в удовольствии. Но дед с этим мириться никак не мог. Скандалил, прятал от неё как мог чачу – вино-то не спрячешь. Рассказывали, правда, что однажды у кувшинов додумался поставить капканы. В первую же ночь туда попался его любимый пёс – вовремя дед подскочил, спас. До рассвета ругался в тот раз, ворочаясь с боку на бок.

… Как-то у деда были гости. Нина накрыла на стол, все сели, подняли первый тост, выпили. Вдруг шумный стол затих – ???

Ругаться при гостях считается нарушением главного абхазского закона – гостеприимства. К чертям этикет: чача оказалась почти водой! (Нина пила каждый день по рюмочке-другой, а чтоб дед не замечал «утечки» — обратно доливала воду). Позор!!! Такого за свою вековую жизнь он не переживал ни разу! Схватился за ружьё, кинжал, но кто позволил бы пролиться крови?! Да, собственно, и замахиваться было не на кого – казачки давно уж и лапти не звенели: на этот раз она просила убежища у его дочери. К вечеру собрался «симпозиум»: дочки, зятья, взрослые внуки, братья. Кое-как примирили их… Вообще, эта тема была отдельной песней в их совместной жизни, и куплеты у неё складывались каждый день разные. Неизменным, как водится, был только припев: «Мой дом – вода-женщина живёт: водка пил, вода положил!»

…Умер Максим как-то неожиданно и тихо – не проснулся бархатным сентябрьским утром. Дочери по обычаю надели глубокий траур и безутешно плакали, причитая на всё село.

— Странно, что это он выдумал… – удивлялись односельчане.

Из самых дальних уголков республики приезжали проститься с Максимом. И, произнося слова сочувствия родственникам, добавляли:

— Дай Бог, чтоб его внуки и правнуки прожили такую же долгую и достойную жизнь!

Вспоминая деда, все сходились во мнении, что он спокойно мог прожить еще десяток лет. Никогда не болел, до последних дней сохранил ясную память и быструю походку. Трость в руке держал для солидности. Как-никак – возраст, положено!

…Уже двадцать лет нет в живых ни дочерей Максима, ни зятьёв. Шестеро внуков умерли, не дожив и до половины его возраста. Но если бы хоть один из правнуков унаследовал привычку долго жить!.. Тогда через много лет, усадив вокруг себя внуков, рассказывал бы, что все они – зёрнышки одного колоска. А первое зерно в землю проронил их общий прадед – Максме Минджия. Надо-то – всего каких-нибудь сто двадцать лет прожить! Подумаешь…

… После смерти Максима Нина уехала к родственникам, на Кубань.

Отцовский очаг разжигать было некому, и участок пришлось продать. Новые хозяева многое переделали на свой лад: достроили дом Максима, снесли маленькую кухню, омолодили сад.

Но до сих пор стоит во дворе огромная ольха, увитая виноградной лозой, которая, наверняка, помнит заботливые руки деда Максима. И, проходя мимо, кажется: откроешь калитку, войдешь во двор и увидишь – сидит на крыльце голубоглазый дед, перебирая в руках янтарные чётки. А вдогонку отчётливо услышишь голос: «Осторожно, чертовка, не свались с дерева!»…
Джулия Цурцумия.

Posted in Юмор – это ген долгожителя | 4 комментария »

Гусь лапчатый Гога.

Март 23rd, 2008 by info

В посёлке, на самой окраине, стоял небольшой молочный цех. Сметаны, масла, творога, сыра делали немного, и всё без остатка распродавали ещё до полудня.

Посёлок был небольшой, и почти вся его женская половина трудилась на этом молочном дворике. Работа считалась райской: кругом бело, не пыльно, сами, как хирурги, в белых халатиках. Приличную зарплату давали вовремя, да ещё бесплатный комплексный обед в своей столовой – чего же ещё? Вставать, правда, приходилось рано – в шесть часов уже заступали в смену.

Дорога к цеху была единственной и потому каждое утро в это время оживала. Шли стайками, по пути обо всём весело беседуя. Травили на ходу анекдоты, заливаясь звонким девичьим смехом, делились секретами, мотали на ус мудрые советы подруг. Но расслаблялись молочницы до поры до времени: приближаясь к дому деда Луки, точно по команде, разом замолкали все. И дальше шли молча, ступая по асфальту так бесшумно, что улица снова замирала в утренней тишине. Нет, женщины вовсе не боялись разбудить деда Луку, как это могло показаться непосвященному – он давно ковырялся по хозяйству.

Виной всему был обыкновенный гусь. Дед Лука держал стадо гусей. И среди них был один, который своим поведением напоминал скорее собаку, чем птицу. Дед ему единственному и имя дал – Гога. С виду – гусь как гусь, такой же, как и другие, но характер – жуткий. Он был страшный забияка, драчун и скандалист. Его боялись куры, коты, коровы и прочая живность. Даже собаки с ним не связывались. Соседи никогда не выходили за калитку своего двора без палки – всегда были готовы к встрече с Гогой.
Он набрасывался на проходивших без видимой причины: «А просто, нечего тут шастать!». Дрался клювом, который был посильней, чем у дятла, и крыльями. Причём, крыльями – как руками – мог размахиваться и бить наотмашь с такой силой, что сшибал противника с ног. В эту минуту спасал только дед Лука, если докричишься! Пытался Гога «разобраться» и с проезжавшими мимо на велосипеде. Ну, тут уж, конечно, терпел полное фиаско и тогда начинал ругаться так, что, казалось, вот-вот из гусиного гогота сложится крепкое нецензурное слово!

В привычке у Гоги было встречать по утрам молочниц. И тут начиналось такое! Женщины визжали, отбивались от него кто чем мог, а потом припускали так, что получали заряд энергии на всю смену.

Бои без правил продолжались изо дня в день, и исходы бывали разные. Случалось, дело доходило и до медпункта.Остановить гуся не мог никто. Поселковый ветеринар разводил руками и говорил, что в его многолетней практике это первый такой случай.

— Хотя, что только не увидишь, если долго не умрёшь! – многозначительно заключал Айболит.

Мужики шутили, что Гога как истинный мужчина, неравнодушен к женскому полу. А что всех остальных задевал — так то из ревности. И были категорически против расправы над гусем.

Бригадир молочниц обращался к деду с просьбой не выпускать гуся до того, как пройдет смена, но это было невозможно: птицы в сарае устраивали такой тарарам, что казалось разнесут его по щепкам или снимут с петель дверь. Требовали от деда Луки стоять возле калитки. «Умники! Нашли мне пост! У меня других дел что ли нет?!» — отмахивался тот.

Уставшие воевать женщины написали жалобу в местком. Изложили всё как есть, так мол и так, невозможно ходить на работу, примите меры.

Деда вызвали к самому директору. Часа три препирались в поисках компромиссного решения. И смеялись – слыхано ли, чтобы птица держала всех в страхе?! – и плакали: одна из молочниц, убегая от гуся, так подвернула ногу, что четвертую неделю ходила в гипсе.

— Безвыходная ситуация, уважаемый, должен ты его зарубить! – заключил директор. – Ну не можем же мы из-за твоего гуся закрыть производство?! А другой дороги, сам видишь, нет.

— И не просите, и не требуйте! Гога у меня, всё одно, что бык племенной — я скорее умру, чем с ним расстанусь!

Дело даже до суда дошло. Но и судьи не нашлось статьи закона, чтобы отправить гуся в суп. Пригрозили штрафами, да на том всё и закончилось: с деда Луки всё было, как с Гоги вода.
Так и жили: гусь продолжал всех гонять, щипаться, ругаться, получать по длинной шее палкой и камнями, но сдаваться не собирался. Все потихоньку смирились со своей участью и ждали только одного: когда же он издохнет! Искали в энциклопедии – сколько живут эти птицы, да так и не поняли. Там было столько видов этих гусей! – и гусь белолобый, и гусь полулапчатый, и гусь куриный, и гусь шпорцевый, и серый, и белый, и горный, и гусь египетский, прости Господи! Гибрид проклятый! Даже прозвучала идея написать письмо на телевидение Дроздову, но затерялась в каждодневной борьбе за жизнь.
Конец гусиному бесчинству настал неожиданно.

… Был конец октября. Стояла неуютная осенняя погода – с моросящим дождем, грязью и холодом. То самое время, когда хороший хозяин даже собаку не выгонит из дому. Но у Гоги жизнь шла по известному сценарию: вышел с утра за калитку, погонял женщин, получил удовольствие – и назад, ко двору.

И вот в один из таких промозглых дней вышел гусь на охоту. Стоит, ждёт противниц, вытянув шею. Тишина. Пошёл поближе к дороге – не видать никого. Непонятно, где народ??? Гога стал пританцовывать в недоумении на месте, но уходит, похоже не спешил. Стоял десять минут, двадцать, полчаса – ни души. Непонятно птице, в чём дело: вышел-то как всегда – ни минутой позже, ни минутой раньше?! Стал ругаться на всю улицу, махать вхолостую крыльями – то ли по бойцовской привычке, то ли от обиды. Ну, нет никого, не с кем с утра подраться! И, несолоно хлебавши, поковылял обратно. Уже во дворе, продолжая громко гоготать, жалился сородичам о своём казусе. А быть может наоборот хвастался, «дескать, очистил-таки я улицу от чужаков. Будут теперь другой дорогой ходить, во как!» И в этот день ходил Гога по двору и огороду с особой важностью — походкой победителя!

… В последнюю субботу октября впервые перешли на зимнее время: часом позже молочницы всё той же дорогой прошли на работу. И не встретив драчуна, тоже были удивлены: то ли дед Лука ему наконец-то свернул шею, то ли гусь пал жертвой в очередном бою???

Подвёл бедолагу птичий биоритм! Словом, Гога – он и в Египте Гога: гусь лапчатый!

Джулия Цурцумия. 

Posted in Юмор – это ген долгожителя | 1 Comment »

Бабушка и дед. Бычок.

Март 23rd, 2008 by info

Вечером, когда стадо вернулось домой, не было одного бычка. Бабушка позвала по имени бычка за калиткой в одну сторону, в другую – в ответ тишина. Дед предположил, что тот остался в лесочке за железной дорогой, но идти туда не хотелось – далеко, решили еще немного подождать.

Бабушка взяла свое оцинкованное ведро, стульчик и пошла доить коров.
Рядом крутилась внучка, держа в руке маленький граненый стакан. Каждый вечер бабушка сцеживала прямо в стаканчик парное молоко и девочка пила, не отходя от коровы. Молоко было тёплое, со вкусом непонятных, но душистых трав.

Первая струйка молока звеняще ударилась о стенки ведра и стала его заполнять. Потом звук становился всё глуше, а от ведра исходил сочный запах. Под боком мельтешил телёнок. Он то и дело норовил сунуть свой мясистый пятак поближе к вымени, к молочку матери, но бабушка нежно хлопала его по мордашке, и тогда он перебегал на другую сторону. Но там с хворостинкой стоял дед и отгонял его лёгким взмахом. Бабушка устала и что-то глухо выкрикнула из под коровы. Дед недоумённо переспросил: «Аршин пелёнки?»
— Держи телёнка, глухой, стоишь как столб!
— Аа-а, а я подумал, зачем тебе пелёнка понадобилась…
— Тебя запеленать и в люльку! – бабушка продолжала доить, прижавшись головой к мягкому животу коровы.
Выпрямившись, она посмотрела на деда с укоризной, мол чего стоять без толку, когда всё равно надо идти за бычком?! Сам уже не придет – понятно ведь.

Тот всё понял – столько лет вместе! – и стал звать старшего внука. Внук откликнулся откуда-то с макушки дерева.

— Спускайся, надо бычка искать. Сходи туда — сюда, поищи, темнеет уже.

Тот нехотя прошагал по двору и вышел за калитку. Где уж он его искал – непонятно, но не было его часа три. Уже совсем стемнело. Дед растопил печку, бабушка прибрала как обычно молоко, сходила в курятник – закрыла кур на ночь. Уже собирались есть – на пороге появился внук.
— Пригнал? – облегчённо выдохнул дед.
— Какой там! Я обошёл всё село – нет его нигде. И за железную дорогу ходил, и вниз к реке спускался – не нашел. Устал…
— Чтоб его волк задрал! – в сердцах выпалила бабушка. – Нрав у этого бычка точь-в-точь как у тебя – всё бы мимо дома ходить! — бросила она деду прямо в лицо.
Дед молча взял свою трость и пошел со двора.
— Зря идет, — со знанием дела произнёс внук, — не найдет! Нанду, есть охота.
— Садитесь, — позвала внуков бабушка.
 

Взошёл месяц. Чёрное южное небо было усыпано крупными звездами. Рядом по шоссе мелькали редкие машины. Из сарая доносился колокольный звук – на молодую тёлку бабушка всегда зачем-то надевала старый самодельный колокол. В траве галдели цикады, а со стороны родника нарастал гомон лягушек.

Внуки уже поели и высыпали во двор – по вечерам они любили играть в какие-то угадывания слов, называя по первой и последней букве. Тот, кто загадывал, стоял на страже, и как только звучало загаданное слово – должен был бежать по двору куда-то к калитке. Мальчики, надо сказать, были гораздо трусливее девочки, и если днём их никаким заветным словом нельзя было остановить, то ночью они только делали вид что бегут, плавно перебирая длинными ногами. Как же! Темно! А за калиткой ещё и страшно, мало ли что?! Тут разгорался спор: ты не так, а я вот так, а ты вообще молчи, не выросла ещё. «Ой-ой-ой, командир нашёлся!» — пищала девочка. Игра заканчивалась, не успев начаться.

Бабушка вышла на крыльцо и присела на порожек.
— Что-то деда долго нет, в другое село что ли ушёл?
— Да он, поди, уже забыл про бычка, сидит байки травит с соседом, — ввернул тот, который безрезультатно сходил на поиски. И не успел он это договорить, как звякнула в темноте калитка. По двору шагал бродяжный бычок, а сзади молча шёл дед.
— Дед, ты что, нашёл его? Это точно наш бычок?
Дед молчал. Он загнал бычка в сарай к остальной скотине, вымыл руки и вошёл в дом.

— По четвергам в этом доме не ужинают что ли? – бросил дед, присаживаясь к краю стола – законное хозяйское место.

Бабушка молча накрыла на стол, и он принялся есть. Тишину долго никто не нарушал, понимали – дед устал, все вокруг, включая бычка, в чём-то виноваты. Только бабушка сердито занималась своими делами – её усталость за день была посильнее вечерней прогулки сыщика. Подумаешь, прошелся в удовольствие по селу!
Внуки облепили стол со всех сторон.
— Дед, ну расскажи, где ты его нашёл? – не угомонялся старший.
— Представь себе – возле заброшенной мельницы, через пять домов от нас.
— Да ты что! Не может быть!!! И что же он там делал?
— Газету «Советская Абхазия» читал! Тьфу на тебя, бесстыдник!
Все зашлись громким хохотом, а дед, прищурившись, чтоб самому не рассмеяться, продолжал молча есть…
Потом внуки стали делить, кому первому мыть ноги. Старший, похитрее, кричал, что у него вообще ноги чистые — он сегодня ни разу не ходил босиком. На что бабушка сказала: «Пойдешь спать в сарай с бычком – ему расскажешь про свои чистые ноги».
Перед сном мальчики долго шептались, кто за какую футбольную команду болеет, а «глухой» дед лежал в темноте и слушал подробности вечернего матча, который старший посмотрел у соседей по телевизору.
— Говорил я тебе, пойдём со мной бычка искать! – завершил фанат своё повествование.
Младший, стиснув от зависти зубы, отвернулся и тихо заснул. А старший всю ночь выкрикивал: «давай, бей, го-о-о-о-л!»

На следующее утро всех троих снова будил дед, громко произнося свою коронную фразу: «Солнце в зените, ваши сверстники уже домой возвращаются с чайной плантации!» И каждый раз они бросались к окнам и сонными глазами глядели на дорогу. Но дорога была пуста и тиха, лишь звуки первых автобусов удалялись и затихали за горизонтом.
Часы показывали семь с маленьким хвостиком. Начинался длинный летний день…
Джулия Цурцумия.

Posted in Юмор – это ген долгожителя | 1 Comment »